- Без сомнения, - отвечал незнакомец. - Это статский советник Теляев; он большой приятель Сугробиной и умер двумя неделями прежде ее...
Во всяком случае, гораздо лучше, по нашему мнению, разобрать басню и сказать: "вот какая мораль в ней содержится, и эта мораль кажется нам хорош..
врага - равнодушную публику; сердце у нее сладко замерло, спать совсем не хотелось, и когда под утро он возвращался домой, она тихо стучала в окошко из своей спальни и, показывая ему сквозь..
Половина несчастий на свете происходит от недостатка мужества, позволяющего говорить и выслушивать правду спокойно и в духе любви.
—
На всех уровнях жизни сердце человека томится по прекрасному; и то прекрасное, что ниспосылает нам Господь, предназначено равно для всех людей
—
Литература нации должна вырастать из национального самоощущения...
—
Женщины - вот настоящие архитекторы общества.
—
Когда вам становится очень туго, и все оборачивается против вас, и, кажется нет сил терпеть ни одной минуты больше, ни за что не отступайте, именно в такие моменты наступает перелом в борьбе.
—
Побои и ругань как опиум: по мере снижения чувствительности приходится удваивать дозу
—
Нет людей суевернее, чем безбожники.
—
Самые горькие слезы над гробом мы проливаем из-за слов, которые так и не были сказаны, и поступков, которые так и не были совершены.
—
Всю мою жизнь моим самым страстным желанием было посетить красивейшие уголки Земли; теперь я могу лишь надеяться, что мне будет позволено отправиться туда, после смерти и увидеть их воочию.
Англоязычные:
—
A little reflection will enable any person to detect in himself that setness in trifles which is the result of the unwatched instinct of self-will and to establish over himself a jealous guardianship.
—
In all ranks of life the human heart yearns for the beautiful; and the beautiful things that God makes are his gift to all alike.
—
I am speaking now of the highest duty we owe our friends, the noblest, the most sacred --that of keeping their own nobleness, goodness, pure and incorrupt. If we let our friend become cold and selfish and exacting without a remonstrance, we are no true lover, no true friend.
—
To be really great in little things, to be truly noble and heroic in the insipid details of everyday life, is a virtue so rare as to be worthy of canonization.
—
One would like to be grand and heroic, if one could; but if not, why try at all? One wants to be very something, very great, very heroic; or if not that, then at least very stylish and very fashionable. It is this everlasting mediocrity that bores me.
—
What makes saintliness in my view, as distinguished from ordinary goodness, is a certain quality of magnanimity and greatness of soul that brings life within the circle of the heroic.
—
Mothers are the most instinctive philosophers.
—
When you get into a tight place and everything goes against you, till it seems as though you could not hold on a minute longer, never give up then, for that is just the place and time that the tide will turn.
—
The obstinacy of cleverness and reason is nothing to the obstinacy of folly and inanity.
—
No one is so thoroughly superstitious as the godless man.
—
The bitterest tears shed over graves are for words left unsaid and deeds left undone.
—
The burning of rebellious thoughts in the little breast, of internal hatred and opposition, could not long go on without slight whiffs of external smoke, such as mark the course of subterranean fire.
—
The longest day must have its close --the gloomiest night will wear on to a morning. An eternal, inexorable lapse of moments is ever hurrying the day of the evil to an eternal night, and the night of the just to an eternal day.
—
Nobody had ever instructed him that a slave-ship, with a procession of expectant sharks in its wake, is a missionary institution, by which closely-packed heathen are brought over to enjoy the light of the Gospel.
—
So long as the law considers all these human beings, with beating hearts and living affections, only as so many things belonging to the master -- so long as the failure, or misfortune, or imprudence, or death of the kindest owner, may cause them any day to exchange a life of kind protection and indulgence for one of hopeless misery and toil -- so long it is impossible to make anything beautiful or desirable in the best-regulated administration of slavery.
—
Whipping and abuse are like laudanum: you have to double the dose as the sensibilities decline.
—
Everyone confesses in the abstract that exertion which brings out all the powers of body and mind is the best thing for us all; but practically most people do all they can to get rid of it, and as a general rule nobody does much more than circumstances drive them to do.
—
These words dropped into my childish mind as if you should accidentally drop a ring into a deep well. I did not think of them much at the time, but there came a day in my life when the ring was fished up out of the well, good as new.
—
Now, if the principle of toleration were once admitted into classical education --if it were admitted that the great object is to read and enjoy a language, and the stress of the teaching were placed on the few things absolutely essential to this result, if the tortoise were allowed time to creep, and the bird permitted to fly, and the fish to swim, towards the enchanted and divine sources of Helicon --all might in their own way arrive there, and rejoice in its
Тем временем:
... Потом - носки, сушившиеся на краю кадки для дождевой воды, точнее, пустой пивной бочки, и забытые там. Потом - лужа на дороге. Потом - ну что ты скажешь, собаки нигде не было видно. Вместо нее он заметил нищего лет двенадцати-тринадцати, который стоял на холоде, запрокинув голову и глядя на окно второго этажа. - Погавкай! Ну, погавкай же! - опять закричал интендант. В этих словах была какая-то магическая сила, притягивавшая нищего. Точно сомнамбула, неотрывно глядя вверх, нищий сделал два-три шага и подошел под самое окно. Тут-то Ясукити и увидел, в чем состояла проделка гнусного интенданта. Проделка? А может быть, совсем не проделка. И если нет, то, значит, это был эксперимент. Эксперимент, который должен был выявить: как низко может пасть человек, принося в жертву собственное достоинство ради того, чтобы набить брюхо. Ясукити считал, что это вопрос решенный и не нуждается в подобных экспериментах. Исав ради печеного мяса отказался от права первородства [речь идет об эпизоде из Ветхого завета, где говорится о том, что Исав отказался от первородства за чечевичную похлебку (кн. I, гл. 25)]. Сам Ясукити ради хлеба стал учителем. Фактов как будто вполне достаточно. Но, видимо, их было недостаточно для психолога-экспериментатора, жаждущего опыта. В общем, De gustibus non est disputandum [о вкусах не спорят (лат.)], - только сегодня он говорил это своим ученикам. Кому что нравится. Хочешь экспериментировать - экспериментируй. Думая так, Ясукити продолжал смотреть на нищего под окном. Интендант замолчал. А нищий стал с беспокойством озираться по сторонам. Он уже готов был изобразить собаку, и единственное, что его смущало, - это взгляды прохожих. Глаза его еще продолжали бегать, когда интендант высунул в окно свою красную морду и стал ему что-то показывать. - Погавкай. Погавкаешь, получишь вот это. Лицо нищего мгновенно вспыхнуло от жадности. Ясукити временами испытывал к нищим какой-то романтический интерес. Но никогда это не было состраданием или сочувствием...
