... Не знаю, о чем грезили те, скрытые стенами. Но
ведь и они не знали, о чем думаю и грежу я.
Итак, мы ехали по длинным и прямым улицам, а утро поднималось из-за
крыш, и все кругом было неподвижно и бело. Душистое холодное облако
приближалось ко мне, и прямо в мое ухо смеялся кто-то запертый: хо-хо-хо.
Она солгала. Она не пришла, и я напрасно ждал ее. Серый, ровный,
застывший полумрак спускался с темного неба, и я не знал, когда сумерки
перешли в вечер и вечер перешел в ночь, и думал, что все это была одна
долгая ночь. Все теми же шагами, однообразными, равномерными шагами долгих
ожиданий ходил я взад и вперед. Я не подходил близко ни к высокому дому, в
котором жила любимая мной, ни к стеклянной его двери, желтевшей под желтым
навесом, а все теми же равномерными шагами ходил по противоположной стороне
- взад и вперед, взад и вперед. И идя вперед, я не сводил глаз со
стеклянной двери, а возвращаясь обратно, часто останавливался и оборачивал
голову, и тогда острыми иглами снег колол мое лицо. И так длинны были они,
эти острые и холодные иглы, что проникали до самого сердца и кололи его
тоской и гневом бессильного ожидания. От светлого севера к темному югу
свободно мчался холодный воздух, со свистом играл на обледенелых крышах и,
срываясь оттуда, сек мое лицо острыми маленькими снежинками и мелко стучал
в стекла пустых фонарей, где одинокое, дрожащее от холода сгибалось желтое
пламя. И мне жаль было одинокого пламени, живущего только ночью, и я думал,
что вот вся жизнь кончится на этой улице, и я уйду, и только снежинки будут
нестись но пустому пространству, а желтое пламя все будет дрожать и
сгибаться - в одиночестве и холоде.
Я ждал ее, и она не приходила. И мне чудилось, что одинокое пламя и я,
мы похожи друг на друга, и только фонарь мой не был пуст: в том
пространстве, которое я измерял своими шагами, иногда показывались люди.
Они неслышно вырастали за моей спиной, большие и темные, двигались мимо
меня и, серея словно призрак, внезапно исчезали за острым углом белого
здания...
|
